МК в Архангельске
2 февраля 2005 (5)
Елена ВОРОНОВА

Бомжи на зимовке

Птицы на зиму улетают на юг, медведи прячутся в теплые берлоги. А куда пропадает на зиму бомж дядя Петя из подвала соседней девятиэтажки? Не замечают даже пропажи сей. Говорят, их увозят в больницы - с обморожениями, со страшными ожогами - после пожаров на чердаках и в подвалах, где они пытаются отогреться. В больницах они коротают самые холодные зимние месяцы, а ближе к апрелю вновь уходят на улицу. Но это лишь часть. А где зимуют остальные?

Первым делом отправляюсь в больницу. "Приходи, у нас много бомжей", - доверительно сообщил знакомый медик. Правда, все "бомжи" оказались ненастоящими - одинаковые мужчины в линялых трико и с испитыми лицами, приехавшие из области подлечиться:

Лишь на женской половине нахожу желаемое. Галина К. - с перевязанной головой и синяком в пол-лица - разговаривает охотно: в стационаре скукота, все спят, а она днем спать не привыкла. В больницу угодила сразу после Рождества, когда в очередной пьяной драке собутыльники разбили ей голову сковородой и раскроили ногу железной дверью, пытаясь выставить "подругу" вон. Сейчас у Галины подозревают сифилис, сама она переживает из-за нежелательной беременности - говорит о том, что после выписки придется идти на аборт. А денег нет:

- Хотела попросить у моего мужчины, - она поджимает губы. - Но он послал меня подальше. У него семья, ему не до меня, хотя встречаемся уже лет пять:

Галина не работает, теоретически живет с матерью в двухкомнатной квартире, больше напоминающей, по ее словам, бич-хату. Но дома она бывает редко, с матерью практически не общается, лишена родительских прав - сейчас ее девятилетний сынишка живет в одном из городских интернатов.

- Главное, с пьянками завязать, - заученно говорит она. - Найти работу, вернуть сына, привести в порядок квартиру:

Дважды Галина кодировалась - в первый раз продержалась четыре месяца, во второй - шесть. Сорвалась - и опять пошло-поехало, нарастало как снежный ком, одна проблема цепляла другую. А ведь когда-то она закончила наш пединститут, была прекрасной спортсменкой, работала в милиции, вышла на пенсию в звании сержанта.

Возможно, и эту женщину нельзя назвать бомжом, пусть лицо ее испито и покалечено, но место жительства хотя бы на бумагах вполне определенно: Нина из магазина

Есть жилье и у чудачки Нины, которая день за днем сидит в кафетерии магазина "Северный". Официантки уже привыкли к этой старухе, к ее нелепой детской шапке на затылке, котомкам-тесемкам, к мелочи в старых морщинистых руках. Я подсаживаюсь к ней и пытаюсь расспросить эту странную женщину про ее житье- бытье.

- Я живу одна, - машет она в сторону окон. Глаза вспыхивают лукавыми детскими огоньками. - В деревянной коммуналке, там холодно.

Деньги Нина собирает у прохожих, на чай хватает.

- А замужем была? - спрашиваю.

- Была много раз, - беззубо улыбается. - Двое сыновей у меня.

Она считает в ладони монетки покалеченным пальцем без одной фаланги - явно где- то отморозила. Поднимает глаза:

- Только меня дочка бьет.

- А лет тебе сколько?

- Семь:

Детская шапочка, лукавые глазки - как пазлы складываются в живописный диагноз. Скорее всего, у женщины болезнь Альцгеймера.

Таких, как она, сумасшедших старух, в городе много. По сути они тоже выброшены на обочину жизни, по сути - тоже лица без определенного места жительства, хотя бы потому, что определять его некому - они оказались не нужны ни собственным детям, ни обществу.

"Роллтон" вместо манны небесной

Валентина я примечаю у ворот Свято-Троицкого храма. Невысокого роста, прилично одетый, с бородкой и палочкой, он кутается в воротник и почти шепотом желает редким проходящим мимо здоровья.

В бомжи Валентин подался не по своей воле. Как, впрочем, и все его товарищи по несчастью - имеющих свое жилье романтиков, которых непреодолимо тянет в подвалы, по его словам, он не встречал. Говорит, что дом, какой бы он ни был, - все равно остается домом. Правда, на улице он не так давно, даже помнит точную дату выписки из больницы - 14 декабря 2004 года, куда Валентин попал с тяжелейшей травмой позвоночника. Вернулся домой, а жена на порог не пустила - пришлось спускаться в подвал, жить с теми, кому еще совсем недавно он помогал куском хлеба. Люди, которых, в принципе, и за людей не считают, - стали братьями, сестрами, помогли выжить в первые, самые тяжелые дни, научили добывать еду, бороться за свое место под тусклым обезличенным солнцем.

Первое время жил в подвале, с утра вставал как на работу, обходил контейнеры, собирал остатки еды, бутылки. Вечером отогревался в кругу таких же, как он сам, - пока относительно неморозный декабрь и начало января позволяли. Ближе к середине января, когда новогодние праздники стихли, содержимое контейнеров стало, соответственно, победнее, а морозы на улице крепче - так, что и трубы уже не спасали, бомжи отправились на зимовку. Кто-то нашел кров и корм в монастыре (например, в Сийском), а кто-то подался дальше - в другие города, где потеплее, а народ побогаче.

- Жил со мной в подвале один такой "путешественник", - рассказывает Валентин. - Как зима наступает - его в Москву тянет, подобно чеховским трем сестрам. Добирается автостопом, дальнобойщики многих знают в лицо, помогают добраться. Только в столице самые богатые церковные приходы, а подаяние не в пример нашему:

У нас подают немного - в праздники можно "заработать" побольше, в будни редко когда удается наскрести сотню. Кроме того, размер выручки зависит от "точки" - хлебные места, например, Свято-Ильинский храм, давно "захвачены". Новичкам туда не сунуться, приходится стоять у скромных приходов. Правда, по словам Валентина, в Свято-Ильинском бедняков не кормят, а здесь - всегда. Заваренным "роллтоном", чаем - скромно, но бомжу даже такая еда кажется манной небесной. Потому что в социальном приюте, куда Валентин отправится ночевать, не кормят. Там можно только переночевать, да и то лишь двадцать дней.

Сейчас мой новый знакомый бомж ищет работу, надеется уже на этой неделе устроиться, чтобы хоть на хлеб хватало. Раньше он работал столяром - может, и по специальности устроится. Домой, наверное, уже не вернется - в приватизированной квартире он не прописан. Есть у Валентина дочь, но повидать ее желания пока не возникало. Наверное, потому, что бомжует он всего лишь два месяца, называя себя "домашним" и соглашается с тем, что на бомжа он не похож - слишком чистенький, слишком вежливый:

- Вот попросят вас на выход с вещами из приюта, - говорю я. - А дальше?

- А дальше: - он кутает нос в высокий воротник. - А дальше как-нибудь проживу: с божьей помощью.

"Я им о мужской силе, а они о пенсии!"

В упомянутый Валентином социальный приют, что на Попова, 40, прихожу к семи - бомжи как раз возвращаются с работы, как бы абсурдно это ни звучало. Днем в стенах здания не держат никого - разве что слабеньких, которых выписали из больниц города. Один из таких на днях эмигрирует в Пуксоозерский дом-интернат. Остальные устраиваются на временную работу, редко кому повезет - по специальности.

Алексея Ивановича примечаю сразу - в серенькой однородной массе. Высокий дедуля в светлом расстегнутом пальто, этакий бравый моряк, идет в приют с работы. Он уже много лет сторожит один из вузов города. Сам из Новодвинска, мачеха после смерти отца выгнала из дома - вот уже пять лет Алексей Иванович, имея стабильный оклад в 900 рублей и пенсию, мыкается по временным пристанищам. Раньше разрешали жить в подсобке одной из общаг, там и плиточка у него была, и лежанка - не хуже барского ложа. Новая комендантша перестраховалась - по технике безопасности такие "проживальцы" в общежитиях не положены. Правда, власти предлагали Алексею Ивановичу жилье на 25-м лесозаводе, но та "деревяшка" идет под снос, а прописывать в ней нового жильца никто не собирался. Он отказался, теперь ждет марта, когда ему предложат что-нибудь еще. А пока ночует в приюте, что будет дальше - не знает.

- Может, бабку какую найду, - хохочет. - Только, знаете, - доверительно шепчет мне на ухо. - Женщины нынче пошли прыткие. Они не мужской моей силой интересуются, а величиной пенсии. А я же гордый, да и привык один всю жизнь:

Бомжа ноги кормят

Уже собираюсь уходить, когда примечаю "просто Васю". Он, как ни странно, не входит, как все, а выходит из ворот приюта, слегка покачиваясь, с сумкой через плечо. Развязный, наглый, в большой енотовой шапке - опять же мало напоминающий бомжа. Разве что алкоголика со стажем:

- Да выгнали меня, - сообщает он. - Я кружку пива всего лишь выпил, а меня выгнали:

"Вася" всю жизнь провел на зоне, квартиру "прогулял". Послед-няя "отсидка" закончилась на днях, вышел - и попал сюда, потому что жить негде. То, что в приюте правила строгие, знал, но соблазн выпить, когда и деньги есть, и собутыльники - превеликое дело.

- А что теперь мне делать? - спрашивает он. - Мне некуда пойти. Сейчас вон ту витрину (показывает на магазин напротив) разобью - и снова в тюрьму. Там тепло, там кормят и дают спать: А так, хоть в сугроб залезай.

Бомжей типа Валентина своим "корешом" не признает. Презрительно фыркает, когда протягиваю ему пачку "Примы", показывая на приют:

- Это им отдайте, мало кто из них работает, разве что на рынке пашет грузчиком, а так с утра по контейнерам ходят:А еще им талоны на питание дают, каждый день ползают в соломбальский ресторан "Якорь" - сорок рублей не шутка. Далеко, а что поделать - бомжа ноги кормят: Ну, бывай!

"Вася" щурится, сплевывает сквозь редкие черные зубы и, подхватив свой нехитрый скарб - рюкзачок и пакет с вещами, - быстрым шагом направляется в сторону Обводного канала.

Дай Бог, не витрины разбивать: